Психоаналитическая мистерия в стилистике Лакана и Кляйн.
Вместо предисловия
При написании второй части (начало здесь) данного повествования Автор столкнулся с той же методологической проблематикой, что и ранее, в процессе создания первой части: для описания клинической динамики психотических состояний мне приходится прибегать к различным концептуальным регистрам. Такое может показаться некорректным; и, тем не менее, сделано вполне сознательно. Речь идёт об опыте на границе символизируемого, неизбежно расщепляющего язык своего описания. Ни одна из оптик не способна исчерпать такой опыт полностью; более того, любая парадигма начинает сбоить именно там, где переживание сколь-нибудь близко приближается к Реальному. Поэтому текст вынужден перемещаться между несовместимыми словарями, используя разрывы между ними не как способ примирить трения, а — как рабочее пространство попыток осмысления.
Полифония смыслов понимается здесь не как эклектический синтез, а как продуктивное сосуществование: смысл рождается не внутри отдельного голоса, а в напряжении между голосами, каждый из которых сохраняет свою автономию. Именно это напряжение позволяет подспудно артикулировать то, что явно не поддаётся прямой символизации. Там, где идея повисает дымом сигареты в воздухе, а теория утрачивает свою прозрачность — возникает возможность приблизиться к подлинному способу присутствия Реального в субъекте, чьей природой, как ни кинь, является субъектно-объектная дихотомия: приблизиться не как к объекту знания, но как к следу, искажающему любой язык, пытающийся остановить неостановимое. Что из этого замысла получилось, что нет — судить читателю.
Что же, пора переходить к собственно рассказу. «Дело идёт к полудню. Мы увлеклись беседою, а между тем надо продолжать», говоря словами булгаковского Понтия Пилата. Чем же ты хотел сегодня нас удивить, Автор?
Речь пойдёт о странном состоянии, которое в клинике шизофренического спектра получило название психотического инсайта. Внезапно на смену привычному для психотика ужасу существования, причём без каких-либо усилий психотерапевта (я бы даже сказал, вопреки им), приходит противоположность: ночь превращается в день, отчаяние становится удовольствием, слабость — силой. Впечатления страха и унижения сменяются горделивой нарциссической позицией всемогущества. Это такой волшебный «центр циклона»: только что ты был подвержен разрушительному абсурду стремящейся тебя поглотить стихии, а вдруг сам стал ее, стихии, властелином… по крайней мере, субъективные ощущения именно такие. Что это, что за мистика? Наверное, это справедливое воздаяние за все мытарства, перенесенные шизофреником? Стало быть, Бог и Справедливость всё-таки существуют?
Сразу оговорюсь: вопросы теологии никак не входят в контекст этой статьи. Я лишь попробую кратко описать смысл происходящей мистерии, как вижу ее сам: в соответствии с вышесказанным, не стану клеить ярлыки, загоняя многомерную Реальность в рамки плоскости единой логики, но — уважительно попрошу Её присутствовать для вас между моих строчек. Так, чтобы вы смогли попытаться понять не смысл мною сказанного; а, скорее, то, что я не сказал. Приступим.
Короткой строкой: если рассматривать расстройства шизофренического спектра через призму проективной идентификации, острый психотический инсайт парадоксально предстаёт перверсией. Вопреки классической парадигме, она разворачивается не в перверсивной структуре личности, а в психотической.
Где и в самом деле происходит нечто странное, завораживающее. Радикально меняется перспектива: тёмные, вытесненные части личности, что ранее были массивно спроецированы вовне, а затем возвращены субъекту посредством интроекции — претерпевают трансформацию: внезапно им отказано в праве считаться своими. Вместо этого психика отдаёт их внешним объектам и стремится занять по отношению к ним позицию «object petit a» — объекта, что лукаво обещает восполнить Нехватку (lack) в фантазмах Другого.
Кейс 1. Экстремальная перверсия
На первоначальном этапе перверсивный механизм даёт необычайно яркую, но при этом крайне неустойчивую картину. Человек упивается фантазматической властью и ресентиментом.
Однако всё здесь держится на агрессивной манипуляции и отрицании. Субъект «берёт в долг» у окружающих — интенсивно черпает jouissance (наслаждение) из чужого lack (нехватки), — но яростно отрицает сам факт долга. Это своеобразный «синдром Монте-Кристо»: нарциссическая героика, ощущение грандиозного контроля над окружающими, непреодолимая сладость мести по отношению к миру, который когда-то тебя предал.
Важно отметить, описанная коллизия не только даёт ощущение фантазматической власти, но и выполняет защитную функцию: субъект быстро научается переключать внимание Другого между наслаждением и ужасом Реального. Такая экстремальная перверсия неизбежно приводит к краху — система излишне паразитарна для того, чтобы быть устойчивой. Автору этого нового «романа о Дьяволе» никогда не встречались такого рода состояния, способные длиться более одного, максимум полутора месяцев, причём вторая половина этого срока характеризуется спадом, выраженным как «атака на связи» Биона: в попытке сохранить исчезающий контроль психика всё более ощутимо вынуждена прибегать к когнитивным солипсическим искажениям.
Кейс 2. Глубокая перверсия после интеграции тени
Когда посредством работы над собой (об этом в первой части рассказа) удаётся (частичная) интеграция тени, та же самая базовая логика приобретает критично иное качество. Феноменология остаётся узнаваемой, но меняется отношение к ней.
Мой пациент по-прежнему играет в «object petit a». То, что раньше составляло его внутренний мир — мысли, эмоции, переживания и постоянный фоновый шум мозга, — значительно более устойчиво переживается теперь как внешние вибрации, как lack (нехватка) окружающих; человек может сознательно взаимодействовать с этим полем, менять его вектор, получать удовольствие от игры с ним. Этот психический материал он больше не считает полностью своим, но и не проецирует в параноидальной стилистике: тень интегрирована вполне достаточно для того, чтобы сохранить агентность. Однако психотическая дистанция сохраняется: материал остаётся в регистре Реального как вибрации и не символизируется полностью (не становится «это Я» невротика).
Внешний lack в какой-то степени сравним (впрочем, всё то же самое было и в первом кейсе) с солнечным светом. Психотик подставляет ему то одну, то другую часть тела: загорает под ним и кайфует, позволяя чужой Нехватке пронизывать себя насквозь. При этом он «видит» своё тело изнутри — тем самым вторым зрением, которое столь любят описывать адепты индуистских мистических традиций. Процесс приносит устойчивое, глубокое jouissance: lack не просто эксплуатируется, а принимается и эротизируется.
Именно здесь особенно отчётливо проявляется защитная функция описываемой психологической стратегии. Состояние во многом напоминает «I-subject» Бьюдженталя — аутентичное, пре-рефлексивное присутствие, которое часто переживается самим носителем как беззащитное и сложно социализируемое. Чтобы сохранить это хрупкое живое ядро и не раствориться в нирване (что одинаково чуждо и Бьюдженталю, и Лакану), субъект использует перверсивный механизм как щит.
Обусловленная Лаканом невозможность прямого обладания объектом «petit a» даёт нашему новоявленному перверту возможность игры на обоих сторонах одной монеты — jouissance и horror, наслаждения и ужаса. Переключая внимание Другого между соблазном и угрозой, он одновременно наслаждается и защищает свою идентичность от поглощения. Даже после интеграции части тени эта плоскость остаётся (или, лучше сказать, способна оставаться) необходимой.
Некоторые теоретические и клинические следствия
Травма, физическая боль или болезнь в описанном состоянии могут восприниматься как «внешняя перверсия» — нечто, что раньше ошибочно принималось за своё, а теперь узнаётся как привнесённое извне. При поверхностной реализации это даёт преимущественно психическую феноменологию. При более же глубокой, внимательной проработке травма начинает ощущаться как колебания высокой частоты, напоминающие ощущения во время сеанса акупунктуры (иглоукалывания). Наш реципиент переживает их как потенциально целительные.
Если это так, возможно, ему удастся вылечить свою физическую боль, первертировав (перевернув) её, посчитав не своей и наполнив чужую нехватку архетипической энергией новой, измененной личности? — здесь, по вполне понятным причинам, я воздержусь от комментариев. Дай Бог, как говорится. Буду лишь рад, если у тебя получится.
Вернемся к реалиям. Такое решение — перверсивное по стратегии («object petit a», работа с телом как проводником jouissance), но рождённое и развитое внутри психотической структуры — оказывается значительно более глубоким и жизнеспособным, нежели классическая перверсивная логика. Это лакановский синтом высокого уровня: осциллирующий, телесно-ориентированный, позволяющий интеграцию теневых сторон личности без разрушения психотической топологии.
Мы наблюдаем здесь переход от экстремальной, отрицающей перверсии к более зрелой, принимающей (Кляйн описала бы подобное, вероятно, как более-менее успешную попытку перехода к депрессивной позиции). Субъект не меняет структуру (лакановская forclusion по-прежнему имеет место быть), но существенно улучшает качество своего синтома. Он находит способ жить с Реальным — не пытаясь полностью символизировать его, но и без войны.
А разве это не самое важное — жизнь без войны?