Людмиле Павловне Рубиной, врачу и человеку.
Этот краткий текст описывает динамику психотических состояний, оставляя за рамками более ранние их перипетии, столь ярко изображенные Р. Д. Лэйнгом. Мы начинаем с того момента, когда на человека обрушивается то самое Нечто, которое Фрейд назвал океаническим чувством.
В этот миг дихотомия «я — не-я» исчезает (по крайней мере, на феноменологическом уровне). Бессознательное затопляет сознание, человек внезапно ощущает себя частью бескрайнего мира. Возникают необычайно яркие, почти мистические впечатления — тем более пронзительные, что, в отличие от видений адептов духовных практик, всё происходит неожиданно. Психика не готова к подобному: нет ни минимальных знаний о природе происходящего, ни правил «яма и нияма», ни умения правильно отнестись к случившемуся.
«Океанический период» недолог — максимум несколько дней. Если уровень «наводнения» достаточно интенсивен, человек просто созерцает происходящее, наслаждаясь. Делать что-либо ему сейчас нет необходимости.
А вот дальше начинается то, что уже можно квалифицировать как дебют острого психотического эпизода. «Я» медленно возвращается — столь же спонтанно и независимо от сознательных усилий, как недавно растворилось. Будущий психотик начинает ощущать силу, которую воспринимает как долгожданную компенсацию всех прошлых унижений. Условно назовём это синдромом Монте-Кристо: психологическая основа романа Дюма вполне позволяет такую аллюзию.
Реплика в сторону, как говорят в театре… Интересно, как бы интерпретировал Лакан предательство друзей, что привело Эдмона Дантеса в тюрьму на долгие годы? Но ещё более интересной оказалась бы трактовка Мелани Кляйн. Явная ведь бессознательная провокация, а? Судите сами: если бы не Данглар с Вильфором — не очень далёкий моряк таковым бы и остался на всю жизнь, благополучно женившись на Мерседес. Впрочем, два мужика, изолированные от внешнего мира и годами ползавшие друг к дружке по вырытому ими подземному ходу, также вызывают немало ассоциаций с трактовкой перверзий, как их понимает классический психоанализ.
И вот здесь Автор уже слышит сердито-недоумённую реплику Читателя: «А ведь так хорошо начиналось! Ну скажи, к чему ты… об этом?»
Отвечу. Когда разговор о психозе, невозможно обойти стороной тему расстройств полового поведения. Невзирая ни на какие табу современного общества, сексуальные перверзии ясно различимы в тени психотических расстройств — как способ эскейпа ли, компенсации, механизма психологической защиты. Наблюдал такое неоднократно; и, сколь яростно бы ЛГБТ-сообщество ни сопротивлялось любой попытке исследования, уверен, время для него придёт. В противном случае процесс человеческого познания заходит в тупик, упирается в каменную стену гораздо прочнее той, что держала в плену Эдмона Дантеса. Но сегодня, как любит формулировать Twitter, «вы ещё не готовы к этому разговору».
Вновь к нашему анализу. Итак. Здесь психотик находит временно устойчивую точку в спонтанной динамике возвращения субъектно-объектной дихотомии. Отличная от Других личность вновь появляется на сцене, но всё ещё сильна остатками недавнего растворения. Возникает парадоксальная ситуация: нарциссические защиты реализованы благодаря временному отсутствию того самого «Я», которое они призваны защищать.
Картина мира переворачивается, встаёт с ног на голову. Сбежавший из тюрьмы своего «Я» Эдмон Дантес упоённо мстит вчерашним обидчикам, находя их в ком угодно и в чём угодно. Невыразимо яркие ощущения океанического единства со всем сущим — «Слушай безмолвие. Это твой Дом, твой Вечный Дом, пожалованный тебе за твои заслуги», как сказала бы булгаковская Маргарита — сменяются манипуляциями обезумевшего арестанта камеры № 34: «Я — Божий молот». Это уже напоминает лакановское jouissance.
Важно отметить: происходящее отнюдь не сводится только к параноидному бреду, как он понимаем широкой публикой. Здесь полностью реальная, разделяемая всеми участниками конфликта психологическая динамика.
На следующем этапе мы всё ближе подходим к классическим психоаналитическим трактовкам психоза. «Я» набирает утраченную было силу, в результате чего способность влиять на окружающих, что держалась ранее на растворении границ, постепенно утрачивается. Чтобы сохранить психотический контроль, психика вынуждена прибегать к солипсическим конструкциям и бредовой переработке реальности — «натягивая сову на глобус» всё более заметно. Российский писатель Михаил Веллер очень точно описал подобное в истории о советских диссидентах, странным образом когда-то уверовавших, что за границей СССР нет ничего, совсем ничего, пустота… Соприкосновение с реальностью теряется, мир сжимается, упрощается и уплощается, формируясь почти целиком проекциями, в основе которых теперь отчётливо звучат мотивы лакановского наслаждения и «атак на связи» Уилфреда Биона. А увертюрой спектакля на музыку Доницетти, первый акт которого беспечный Монте-Кристо благополучно проспал в ложе римского театра, прозвучало не что иное, как проективная идентификация Мелани Кляйн.
Обратите внимание: в описанной динамике лакановское jouissance выступает почти суррогатом «oceanic feeling» Фрейда — его психотической заменой. Это способно подтолкнуть к интересным размышлениям.
А дальше следует неизбежный финал психологической драмы. Прежняя личность возвращается — полностью, чтобы вновь оказаться в горниле тех же нездоровых отношений своей социальной ячейки (что, по Лэйнгу, и запустило эпизод психоза), но явно недостаточно, чтобы играть в этой пьесе сколь-нибудь здравую роль. Ад вновь пришел за тобой — теперь уже как постпсихотический синдром, многократно усиленный воспоминаниями о былом могуществе (здесь я повторюсь: немалой ошибкой будет считать пережитое лишь фантазиями болезненного воображения). Граф Монте-Кристо, которому на месяц или два удалось сбежать из замка Иф, изловлен жандармами и вновь посажен в одиночную камеру.
Сможет ли узник сбежать во второй раз? Увы, на это потребуется значительно больше времени, которое придётся провести в темнице, несравнимо больше сил, которые понадобится истратить. Но это уже совсем другая история…
Которую, возможно, тоже когда-нибудь подробно расскажу. А сейчас — лишь анонс короткой строкой. В котором, неким странным образом, главная роль отведена благородным пиратам, во всяком случае — их предводителю… предводительнице. Какое же повествование о графе Монте-Кристо способно обойтись без пиратов?
«Бегство второй раз» предопределяет, по-видимому, якорение тела, которое теперь необходимо преодолеть. Преодоление в данном случае не означает купировать, свести на нет; скорее — дать возможность, осознанно подчиниться условию. Эдмон Дантес вторично покидает тюрьму уже не безымянным арестантом в чужом саване, но — под собственной своей личиной. Что вызывает несомненные аллюзии к идеям величайшего мыслителя Индии двадцатого века Шри Ауробиндо, современника Юнга.
Да, но я — о другом сейчас.
В историю петербургской психиатрии имя Л. П. Рубиной вписано золотыми буквами. Людмила Павловна, пожалуй, олицетворяла собой лучшие черты горбачевско-ельцинского периода: романтику тех огромных надежд, что были привнесены политической оттепелью. Невероятно деятельная и энергичная (а в глазах пляшут озорные черти) — казалось, ей подвластно всё.
Людмила Павловна Рубина (1934–2017) — выдающийся петербургский психиатр, заслуженный врач Российской Федерации. Выпускница Ленинградского педиатрического медицинского института (1958), она почти четыре десятилетия стояла во главе детской психиатрической службы города: с 1992 по 2005 год — главный внештатный психиатр Комитета по здравоохранению Санкт-Петербурга, а с 2005 по 2014 — главный детский психиатр. Именно она инициировала и провела реформу, выведя детскую амбулаторную службу из взрослых диспансеров и создав единую преемственную систему — с дневными стационарами, школьными учреждениями, реабилитационными отделениями и кризисной службой. Член комиссий по правам человека при губернаторе и при уполномоченном по правам человека в РФ.
Автор не располагает сведениями о том, что Рубина была сторонницей взглядов Р. Д. Лэйнга. Но на фоне привычной советской и постсоветской стигмы, когда психиатрическая система де-факто превратилась для своих пациентов в «замок Иф» без права на побег, деятельность Людмилы Павловны некоторым образом звучала в унисон с его антипсихиатрией: похоже, она видела в психическом кризисе не пожизненное клеймо и приговор, а экзистенциальную драму, из которой человек способен выйти обновлённым — если система не заключает в тюрьму, а помогает вернуться в мир.
Поразительно. Что в те времена, так и сейчас. Чем не благородная разбойница из сказки?
Рубина и вправду проделывала невероятные, особенно по нашим невеселым временам, вещи. Диагноз «шизофрения» при ней перестал быть клеймом, калёным железом отпечатанным на лбу очередного на всю жизнь узника замка Иф районного ПНД: если видела, что болезнь преодолена, перестав быть таковой и став принятым вызовом — врачебная комиссия под её руководством этот диагноз снимала, что называется, железной рукой. И вот здесь уже не принимались в расчет никакие медицинские авторитеты. У меня нет статистики, но таких счастливцев оказалось в ту пору немало.
Последний раз мне довелось увидеть Людмилу Павловну Рубину в каком-то медицинском учреждении на Петроградской стороне. Убей Бог, не помню, где именно, ведь столько лет прошло. Но поистине знаково то, насколько причудливо рисует это мне моя память. Нет, не вымысел. Действительно, интересное когнитивное искажение.
Перед моим внутренним взором — ширь Чёрной речки, к пристани которой пришвартовано некое судно. Я не знаю, что это: теплоход, современный ледокол или, может быть, «Баркентина с именем звезды», шхуна-барк, как у Крапивина… но только кабинет Рубиной — в одной из кают. Я вновь захожу к ней, как когда-то. И она, уже постаревшая, поднимает голову от бумаг: «Ну и? Ближе к делу, пожалуйста».
Людмила Павловна, мой рассказ посвящён вам.