Попробую порассуждать о том, что же за зверь такой лакановский синтом.
За академической логикой — велкам к тексту Синтом шизофрении, здесь же — попытка более популярного изложения и осмысления в жанре поэтики, также ответы на вопросы: что это и кому оно нужно. Подчеркну еще раз: сказанное далее представляет собой, скорее, субъективную интерпретацию, нежели ортодоксальный подстрочник.
Кратко ответить на первый вопрос — что это? — можно всего одной фразой: «Алые Паруса» Александра Грина. Кто еще не знаком, очень рекомендую… Пожалуй, одна из лучших литературных иллюстраций того, что можно попытаться понять под sinthome Лакана.
— Не знаю, сколько пройдет лет, — только в Каперне расцветет одна сказка, памятная надолго. Ты будешь большой, Ассоль. Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе.
Синтом — это некая личная сказка, реальность которой существует в совершенно особой форме; и существует, прежде всего, для вас, но не только для вас. Становясь частью «Я» — либо, наоборот, обособляясь от него, — эта фантастическая реальность позволяет всему остальному вашему миру оставаться реальным, удерживая его от распада.
Здесь порой и возникает парадокс, который очень непросто уложить в голове: допустим, в этом мире вы твердо стоите на ногах, не верите ни в бога, ни в черта… но все это — лишь благодаря странному уголку вашей души, где живет то, о чем никому, кроме вас, не известно.
Да, безусловно, прекрасное произведение Астрид Линдгрен о «Малыше и Карлсоне, который живет на крыше» — это тоже отсюда.
Для читателей русского писателя Владислава Крапивина можно в качестве иллюстрации вспомнить «Всадников со станции Роса» — та же история. Некий Мальчик видит в полусне Всадников — сделанных когда-то им самим из бумаги и унесенных порывом ветра, — которые обещают прийти на помощь в трудную минуту. И затем, в кульминации сюжета, выполняют свое обещание.
По крайней мере, так выглядит для Мальчика, который таким образом подходит (да, этот момент необходимо отметить: он имеет значение) к своему Звездному Часу. Для других персонажей этой истории все гораздо более прозаично: абсолютно случайно поблизости от места событий оказался конный клуб, участники которого, как сказали бы сейчас, играют в историческую реконструкцию, и они выполняют просьбу журналиста помочь попавшему в беду.
Выдумка становится реальностью, напрямую влияя на происходящие события. Это влияние ощущают на себе все, но интерпретируют по-разному. И здесь, пожалуй, стоит попробовать взглянуть на ту же конструкцию с другой стороны. По фразе «удержать от распада» уже, кажется, понятно, кому предназначен данный рецепт. Однако… нет, ничего не понятно.
Как объяснить всё это, оставаясь логичным и последовательным? Ладно, я попытаюсь.
Метафора «выжженной земли» хорошо знакома пограничникам и психотикам. Многие уловили, что вслед за подобными кризисами случается инсайт: за спадом следует подъем. Для кого-то такое — лишь болезненный замкнутый круг, из которого нет выхода; ну, а кто-то уже и почуял своего рода наркотик в том, чтобы черпать таким образом знания из бездонной лакановской Нехватки.
Именно здесь, кажется, начинается самое интересное.
Мы привыкли думать, что пресловутое означивание Жака Лакана — «Субъект конституирован Означающими» — это, в числе прочего, способ понять происходящее. Да, но ведь можно взглянуть иначе: означивание — один из общепринятых способов обращаться с Нехваткой, вводя ее в пространство Другого.
Мне чего-то не хватает — я спрашиваю. Я хочу — я требую. Я не понимаю — я ищу того, кто знает. И даже, нередко, таким образом: если я чего-то боюсь в себе — стараюсь приписать это Другому. То, что не удается вместить в себя, отправляется в Сеть: другому человеку, специалисту, любимому, социуму. Богу, наконец.
Это нормально. Так устроена человеческая жизнь. Нехватка циркулирует между нами.
Но с психозом здесь возникает особая проблема. При форклюзии Имени-Отца субъект оказывается не просто лишен какого-то знания о Законе. Нарушается привычная символическая организация, в которой то, что принадлежит одному, может быть распределено, адресовано и возвращено другим.
Субъект остается в языке, но определенная часть его транзакций с Другим больше не работает привычным образом. И тогда то, что в другой ситуации можно было бы адресовать Другому, приходится обрабатывать самому. «Я должен понять. Я должен связать. Я должен найти, что все это значит». Начинается бесконечное черпание из Нехватки.
Каждый найденный ответ открывает новую перспективу. За каждой разгадкой возникает следующая. Пустыня оказывается бездонной — но именно поэтому она начинает казаться источником особого знания.
Пожалуй, я бы рискнул посмотреть на психоз не только как на распад личности, но как на крайне мучительный и болезненный, а иногда и потенциально продуктивный способ встречи с тем, что не было нормально символизировано. Отнюдь не оттого, что психоз «дает истину». Скорее, потому, что субъект способен научиться извлекать из своей Нехватки новые способы мироощущения.
И вот тут появляется синтом. Остановка.
Не потому, что ты наконец все понял. И даже не потому, что получил правильный ответ. Но просто в силу того, что меняется твоя позиция по отношению к тому, что ранее требовало от тебя бесконечного понимания: день за днём, год за годом.
Да, мир, который ты пытался постичь, не будет постигнут до конца. Нет, это не поражение. Это возможность больше не быть обязанным постигать его. Попробуй осознать и принять такое, а?
Это возможно сделать через позднего Лакана: если привычная символическая опора не обеспечивает связность, субъект может найти свой собственный, полностью идиосинкратический способ вновь связать воедино Реальное, Символическое и Воображаемое.
Нет, снова нет: не восстановить утраченное Имя-Отца. Не закрыть Нехватку. Всего только найти способ связать то, что иначе не связуется. «Закон-Имени-Отца», если смотреть функционально, делает это заранее. Sinthome способен сделать нечто структурно сходное — задним числом, своим собственным способом.
И здесь возникает странный разворот. Который я бы назвал перверсией, если бы этот термин уже не был зарезервирован Лаканом под иную сущность…
Раньше тебе приходилось черпать из Нехватки самому. Теперь необходимость делать это словно возвращается туда, откуда она пришла, — в пространство Другого, в поле Означающих. Пусть Означающие сами черпают из Нехватки, ты больше не обязан делать это за них.
И, если ты действительно был частью Сети, такое не может совсем не повлиять на саму Сеть.
Ты — шестеренка в механизме. Изменение положения всего одной шестеренки не ломает весь механизм, но заставляет его работать немного иначе. «Спасись сам, и спасутся сотни вокруг тебя» — если угодно, здесь можно попробовать понять эту фразу почти буквально.
Не в том смысле, что один человек спасает окружающих. Но в том, что, перестав выполнять прежнюю функцию, он перестает автоматически принимать на себя то, что раньше система могла сбрасывать в него.
Да, теперь Другим придëтся иметь дело с собственной Нехваткой самостоятельно.
И именно в этом потенциально появляется сила. Возможность того самого Звездного Часа.
Потому что, пока бесконечно черпаешь из Нехватки, ты находишься в положении того, кто должен. А когда перестаешь это делать, распределение сил меняется.
Инсайт — не есть полученное знание; нет, это ключевое изменение позиции. То, что прежде делало тебя странным и уязвимым маргиналом на обочине общей реальности, внезапно становится источником твоей силы в глазах Означающих.
Ты не просто узнал что-то. Ты перестал быть тем, кто должен был это узнавать.
И тогда становится немного понятнее, почему личная сказка может оказаться столь могущественной. Вместо химеры, за которой ты безуспешно гнался по выжженной пустыне, у тебя теперь есть Паруса. Или Всадники. А, может быть, только тебе известно, что много лет назад умершая твоя собака иногда приходит к тебе, оставаясь невидимой для других? Каждому светит своя звезда, говоря словами персонажей Владислава Крапивина. И я не знаю, какова она – сказка, ставшая реальностью именно для тебя.
Ещё одна поэтическая метафора, способная оказаться полезной для понимания синтома. Ты словно выкупаешь свою сказку ценой отказа от поисков реальности – той, что тебе настойчиво предлагают искать Другие . И заключённый таким образом договор неуклонно соблюдается обеими сторонами. Хотя мне и неизвестно, кто же на самом деле является Второй Стороной.
Да, но здесь возникает любопытный вопрос. Если синтом заново связывает Реальное, Символическое и Воображаемое, не позволяет ли это увидеть то, что прежде было невидимым изнутри собственной позиции? В некотором смысле — увидеть Другого как нечто, что раньше воспринималось лишь как часть себя.
Условный Джойс (персонаж семинара Лакана, обычно иллюстрирующий пример синтома), если угодно, мог бы впервые заметить не только означающие, которыми он является для Других, но и саму сеть, в которой занимает свое место.
Однако здесь необходимо сделать важную оговорку. Сказанное не означает, что синтом предоставляет субъекту надежную внешнюю точку, из которой тот наконец может увидеть всю сеть означающих целиком.
Стоит ему сказать: «Теперь я вижу сеть», — как возникает вполне лакановский вопрос: а из какой позиции ты ее видишь? Ведь любая позиция уже находится в сети.
Поэтому, пожалуй, правильнее будет сказать не «я вышел из Сети и теперь вижу Другого», а: «я получил возможность иначе относиться к собственному месту в Сети — настолько иначе, что оно стало для меня частично видимым.»
Различие существенно. Другого невозможно просто отменить, растворив в сознании. Нельзя гарантировать отказ от Другого, полностью присвоив его себе: сама позиция, из которой совершается это присвоение, уже предполагает Другого.
Синтом (в лучшем случае) позволяет не выйти из этой структуры, а обнаружить ее — и, возможно, впервые увидеть, что занимаешь в ней определенное место.
Следующий вопрос. Если синтом действительно удерживает распадающийся узел и позволяет жить, радуясь жизни – что произойдёт дальше? Нужно ли теперь стремиться полностью интегрировать его в себя; — или же сила синтома как раз в том, чтобы оставаться отдельным?
Размышляя над логикой позднего Лакана, приходим к удивительному парадоксу. К которому, возможно, не раз приходили ранее, не отдавая себе в этом отчета.
Предположим, некая Ассоль сумела посредством синтома Алых Парусов, подсказанных Эглем, удержать распадающийся узел своей психической реальности. И все, в общем, получилось неплохо, хотя и не идеально: «порвалась дней связующая нить» исправлена, жизнь и социальные в ней отношения идут своим чередом.
А дальше возникает развилка.
Предположим, Ассоль приходит на прием к некоему гениальному психотерапевту-юнгианцу, который убеждает ее не останавливаться на достигнутом, полностью интегрировав синтом в свою самость…
«К чему тебе разделенность? Ты получишь супраментальное сознание! Полдела уже сделано, остались детали. С вас пять тыщ для начала, и вперед!».
И вот на этом месте перед Ассоль возникает непростой выбор. Попросту говоря, выбрав бессмертие, она теряет Алые Паруса — ну, или Грэя. Как быть?
Это сугубо лакановская дилемма. Которая, пожалуй, во все века находила свое воплощение в мифах об Одиссее, Гильгамеше, Орфее…
Сможешь ли ты отказаться от Другого, который является твоим Другом, пусть даже ради космического Просветления? Равноценен ли такой обмен? Возможен ли вообще?
Обратите внимание: речь даже не столько о морально-этическом выборе, хотя и он, кажется, присутствует, причем на самом видном месте. Но в подоплеке, пожалуй, иная логика.
Отказываться от себя как означивания Другого — напомню, «Субъект конституирован Означающими» — очень не хочется, но это еще ладно. Если я все-таки откажусь, каким образом возможно удостоверить этот отказ? Ведь Другого теперь нет?
И, с другой стороны: если решу сохранить свою сказку отдельной от себя — космической супраментальной Ассоли явно не нужен никакой Грэй, она, пожалуй, радикальная феминистка, — смогу ли я гарантировать хотя бы этот отказ?
Уверен ли я, что отказавшийся ради Пенелопы от божественного могущества Одиссей в итоге не получит его, так сказать, бонусом? Например, обессмертив свое имя или еще как-нибудь? Подумайте, прежде чем ответить.
Ответ очень непрост: вероятнее всего, он должен повиснуть в воздухе, не будучи символизирован. И, сдается мне, именно этот странный парадокс во многих фантастических произведениях В. П. Крапивина занимает почетное место, тем самым привлекая восторженных почитателей его таланта.
Резюмируя.
В терминах интегральной йоги:
«Я обнаружил, что Другой и я — выражения одного сознания».
Лакан:
«Другой никогда не станет полностью мной, а я не смогу быть собой без нашего различия».
А вот у Владислава Крапивина, скорее, так:
«Я не знаю, кто ты и кто я. Но я выбираю остаться с тобой».
И здесь, кажется, неумолимая логика повествования возвращает нас к самому началу — к странной реальности личной сказки. Потому что оказывается, что вопрос не сводится к тому, является ли эта сказка «реальной» или «выдуманной». Гораздо важнее другое: какую функцию она выполняет в отношениях субъекта с самим собой, с Другим и с Нехваткой.
Из моего рассказа следует поразительный вывод. Синтом, понятый подобным образом, оказывается индивидуальным способом выполнить функцию, которая в классической лакановской конструкции определена Именем-Отца, — связать субъекта с собственной кастрацией, с невозможностью окончательного совпадения с собой и Другим. Но только теперь эта функция не дана заранее: субъект изобретает ее сам. То, что не было обеспечено универсальной символической функцией, он — возможно — создает собственным усилием.
И тогда самое неожиданное состоит, пожалуй, вот в чем. Пока ты черпаешь из Нехватки, ты служишь Сети. Когда появляется sinthome, черпать из нее приходится уже Означающим. А это может изменить не только твое место в мире, но и твою силу в нем.
И здесь, в качестве эпилога, мне вспоминается Булгаков. «Кто-то выпускал на свободу исколотую иглами душу Мастера».
Нет, не сообщал окончательный ответ. Не объяснял тайну. Нет, нет и ещё раз нет. А просто — отпускал на свободу.